Главная Архивные документы Исследования КСЭ
Лирика
Вернуться
ПОИСКИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ
ПРИБЫТИЕ В ВАНАВАРУ
ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ. ПРИСТАНЬ НА ХУШМЕ
ПОСЕЩЕНИЕ ЗАИМКИ
ЮБИЛЕЙНАЯ ДАТА. КОЛЬЦЕВОЙ МАРШРУТ
НА ОЗЕРЕ ЧЕКО
МАРШРУТ ПО КИМЧУ
НА БАЗЕ. НАДЕЖДЫ И РАЗОЧАРОВАНИЯ
ОПЯТЬ В ПОХОД. НА УКАГИТКОНЕ
ВОЗВРАЩЕНИЕ
ИСТОРИЯ ЗАГАДОЧНОГО КАМНЯ
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ
Каталог
ОПЯТЬ В ПОХОД. НА УКАГИТКОНЕ
Карта сайта Версия для печати
Тунгусский феномен » Лирика » Проза » Вронский Б.И., Тропой Кулика » ПО СЛЕДАМ КУЛИКА. 1958 г. » ОПЯТЬ В ПОХОД. НА УКАГИТКОНЕ

Приближалось время возвращения в Москву. В оставшиеся дни Флоренский с Емельяновым собирались провести более детальное исследование западной части района и еще раз осмотреть ямы в бассейне Чавидокона, хотя их карстовое происхождение почти не вызывало сомнений. Само слово «чавида» значит «гипс». 
     Нам с Янковским предстоял маршрут в восточную часть района, которая пока оставалась неисследованной. Нужно было определить характер вывала, установить его границы, отобрать пробы, а затем выходить на Ванавару. Кучай с Боткиным продолжали детальное исследование района около заимки, изучая влияние рельефа на поведение баллистической волны. 
     11 июля мы с Янковским покинули заимку и отправились в далекий путь. Через два-три дня мы должны были встретиться на устье Укагиткона с Андреем и Афанасием: они подбросят нам на оленях продовольствие, заберут пробы и вернутся обратно. По старой, хорошо промятой тропе мы поднялись на вершину Фаррингтон, а оттуда стали осторожно спускаться по зыбкой поверхности курумника—рыхлого нагромождения обломков горных пород, сползающих вниз при каждом резком движении. 
     Дальнейший наш путь шел по лесному бестропью. Характер тайги часто менялся. Смешанный лес, в котором дружно уживались сосна, ель, береза и лиственница, сменялся сплош­ным березняком. Среди молодого леса там и здесь лежали вывороченные с корнем, полуистлевшие, обомшелые стволы деревьев. В мертвой неподвижности они, как огромные пальцы, показывали своими вершинами на северо-восток. Только в березовом лесу следы былого вывала отсутствовали—береза очень легко поддается гниению. 
     Иногда мы забирались в такую чащобу, что скорость нашего продвижения падала до километра в час. Маленькие, густо разросшиеся деревца крепко хватали нас в свою объятия и злобно кусали острыми сучьями, не давая возможности двигаться. Приходилось продираться сквозь них с риском оборвать лямки рюкзаков. 
     Продираясь сквозь заросли, мы случайно наткнулись на медвежью берлогу. Слово «берлога» ассоциируется обычно с представлением о какой-то яме-пещере под корягой или под вывороченным с корнем деревом, из-под которого с ревом может внезапно выскочить ее разъяренный хозяин. Здесь же среди густейших зарослей молодого лиственничника в земле вырыта небольшая яма-нора с навесом из скрепленного корнями почвенного слоя. Земля и камешки из норы тщательно удалены и отброшены на некоторое расстояние. Дно ямы выложено мхом. Большая куча его лежит рядом. 
     Янковский, прекрасно знающий повадки зверей, рассказал, что медведь тщательно готовит себе зимнюю квартиру. Он заранее собирает мох, делает большой запас его около ямы, задом, пятясь, влезает в нее, ложится головой к выходу, загребает лапами лежащий около входа мох, тщательно затыкает им отверстие-вход и, замуровав таким образом свою зимнюю квартиру, впадает в спячку. 
     Встреченная нами берлога, видимо, служила прибежищем небольшому медведю. На окружающих деревьях были видны следы когтей. Это одна из ритуальных процедур, которые медведь обязательно проделывает около своего жилища: становясь на задние лапы, он сдирает когтями кору, делая своего рода затес, указывающий, что место занято. Обычно берлога служит медведю только одну зиму. На следующий год он устраивает себе новое логово. 
     Вечером 13 июля мы подошли к чуму, поставленному нашими эвенками в устье Укагиткона. Они приехали сюда накануне и привезли кое-какое снаряжение, а главное, продукты. 
     Устье Укагиткона оказалось очень красивым. Около небольшого каменистого обнажения, сложенного серыми туфо- песчаниками, весело журчит быстрая Хушма. В нее узкой серебряной струей вливается студеный Укагиткон. Высокий сухой берег порос густым лиственничным лесом. Заходящее солнце красноватыми лучами освещает верхушки деревьев, отражающиеся в светлой, прозрачной розовой воде. Мы поставили палатку, и я, оставив Янковского хозяйничать, отправился к нашим эвенкам.
     Они сидели на оленьих шкурах, скрестив ноги, около костра, разложенного посередине чума, и лениво прихлебывали горячий чай. Чем-то далеким, древним веяло от этой своеобразной обстановки. Глухомань. Безлюдье. Первобыт­ный лес. Берег пустынной реки. Изъеденный временем чум, весь в мелких дырочках, и молчаливо сидящие смуглые люди — аборигены этого дикого края. 
     При виде меня оба приветливо засуетились, предлагая присоединиться к чаепитию. Андрей рассказал мне подробно­сти о смерти Ивана Джонкоуля, который мальчиком был непосредственным свидетелем Тунгусской катастрофы. Год тому назад он трагически погиб. 
    В Ванаваре жил тихий, скромный эвенк Шалекин. Его знакомый Широкоглазов частенько издевался над ним, говоря, что тот плохой охотник и мало добывает пушнины. Однажды он бросил ему в лицо слова: «Ты стреляешь не как эвенк, а как люче!» Эвенки очень обидчивый народ. Такого оскорбления Шалекин не мог стерпеть. Он схватил малопульку и в упор застрелил Широкоглазова, а затем выбежавшую из чума его жену. Шалекина арестовали и до отправки в Кежму посадили, а караульным поставили Ивана Джонкоуля. Ночью Шалекин попросил Джонкоуля отпустить его домой напиться чаю, пообещав, что вернется. Доверчивый Джонкоуль отпустил Шалекина. Тот, напившись чаю, застрелил Джонкоуля, а сам с женой на оленях уехал в тайгу. Найти охотника-эвенка в тайге дело безнадежное. Прошел год, а о Шалекине нет ни слуху ни духу. 
     Глуховатый Афанасий внимательно слушал рассказ Андрея, время от времени утвердительно покачивая головой. «Однако это Шалекин был на заимке, мало-мало копался там»,— добавил он. 
     Я пытался расспросить, что им известно о событиях 30 июня 1908 года, но узнать что-либо новое ни от Андрея, ни от Афанасия мне не удалось. 
     На устье Укагиткона мы решили сделать дневку и поэтому свою палатку поставили в густом лесу, чтобы утреннее солнце не помешало нам вдосталь выспаться после трудного маршрута. Ночью нас разбудила начавшаяся гроза. Тайга гудела, выла, стонала. Потоками лил дождь. Беспрерывно сверкали молнии, ракетными вспышками освещая грохочущее небо. Внезапно раздался оглушительный удар, и где-то неподалеку, треща ветвями, с надрывным скрипом гулко рухнуло на землю большое дерево. 
     Утро наступило солнечное, ясное, без единого облачка. После грозы в воздухе была разлита влажная прохлада. Вокруг все дышало миром и тишиной. За стенками палатки весело пересвистывались какие-то птахи. Издалека доносилось звонкое «ку-ку». Каждому из нас, если верить кукушке, оставалось прожить еще по сорок два года—срок вполне достаточный. Можно было не торопясь идти пить чай. 
     Андрей и Афанасий привели оленей и стали готовиться обратный путь. Я написал Флоренскому письмо, сообщил о результатах наших наблюдений, приложил схему вывала и вместе с пробами передал Андрею. 
     Мы попрощались с нашими симпатичными каюрами, и они уехали. Затих звон бубенчиков. Мы с Янковским опять остались вдвоем в огромной, необъятной тайге...

© Томский научный центр СО РАН
Государственный архив Томской области
Институт систем информатики СО РАН
грант РГНФ №05-03-12324в
Главная | Архивные документы | Исследования | КСЭ | Лирика | Ссылки | Новости | Карта сайта | Паспорт