Главная Архивные документы Исследования КСЭ
Лирика
Вернуться
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ
НЕМНОГО ПОЛЕМИКИ
РОЖДЕНИЕ КСЭ
ОТ ТОМСКА ДО ИЗБ КУЛИКА
НА ТАЕЖНЫЙ ХРЕБЕТ
В ДЕБРЯХ
ЧЕКО —ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО
В ТРЕХДНЕВНОМ ЮЖНОМ
НАЧАЛО КСЭ-2
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ
ЛИТЕРАТУРА
Каталог
ОТ ТОМСКА ДО ИЗБ КУЛИКА
(Из дневника Н. Васильева)
Карта сайта Версия для печати
Тунгусский феномен » Лирика » Проза » По следам Тунгусской катастрофы » ОТ ТОМСКА ДО ИЗБ КУЛИКА

От Томска до изб Кулика
(Из дневника Н.Васильева)

1 июля
    Итак, можно считать, что экспедиция началась. Мы в Красноярске. Прежде всего пошли к первому секретарю крайкома ВЛКСМ тов. Ратановой. Оказывается, мы приехали как раз вовремя: на днях открывается пленум крайкома комсомола. Товарищи из Эвенкии уже прилетели, и не прошло и десяти минут, как мы уже разговаривали с двумя Сашами: Сашей Шадриным — секретарем Эвенкийского окружкома ВЛКСМ и Сашей Мочаловым— секретарем Тунгусско-Чунского райкома.
     Обстоятельства складываются так: нам надо лететь до Кежмы, сделать там пересадку и следовать дальше до Ванавары. В Ванаваре придется провести дня три-четыре: закупить продукты, договориться с проводником, организовать караван оленей. Саша Мочалов обещает помочь все это сделать. Разговор в крайкоме нас окрылил.
    После разговоров в крайкоме были в краеведческом музее. К сожалению, никаких новых для нас материалов о метеорите в музее не оказалось, как это ни удивительно Однако визит был не бесполезным: нам дали адрес красноярских старожилов: бывшего директора музея Яворского и старейшего врача Эвенкии — Симонова.
     Вечером, когда уже стемнело, мы долго бродили по городу. Это типичный город новой Сибири, и если Новосибирск — ее столица, то Красноярск — ворота Севера.
    Бросается в глаза, что в городе много проезжих Встречаются усталые, загорелые люди, видимо, геологи или геофизики, только что вернувшиеся из маршрута от куда-нибудь с Саян, парни и девчата, едущие в Братск Ангарск, учителя, ожидающие самолета на Норильск врачи, получившие назначение в далекий Диксон. 

 ПЕРВЫЕ ТРУДНОСТИ

3 июля
    Много времени пришлось потратить в крайздраве. Ведь если допустить, что в 1908 году на Подкаменной Тунгуске был атомный взрыв, то это могло отразиться на состоянии здоровья местного населения. Можно ожидать, например, повышения заболеваемости раком, болезнями крови увеличения мертворождаемости и врожденных уродств. Мы думали, что кое-какие данные такого рода можно обнаружить в статистике органов здравоохранения. При- шли в крайздрав, договорились с его руководителями подняли архивные материалы, но — увы! — оказалось, что систематическая врачебная помощь в Ванаваре была введена лишь с 1936 года, т. е. спустя почти тридцать лет с момента катастрофы. Конечно, обнаружить что-либо таких условиях затруднительно. К тому же, анализ заболеваемости стал приводиться в отчетах районной больницы лишь в последние годы. Решили попытать счастья краевом онкодиспансере. На наши вопросы врачи диспансера дали категорический ответ: никаких особеннос­тей в заболеваемости раком в Тунгусско-Чунском районе нет. Ответ, очень для нас важный, но, к несчастью, данные по раку в этом районе есть лишь начиная с 1953 года. Что там было во времена, близкие к Тунгусской катастрофе, — никто не знает. В общем, придется многое уточнять на месте, в Ванаваре. Ну что же,—поживем увидим, день моего отлета туда уже не за горами.

5 июля
    Я уже писал, что в краеведческом музее нам дали адрес доктора Симонова — старейшего медицинского работника и большого знатока прошлого Эвенкии. Сегодня утром мы с Геннадием познакомились с этим человеком, и мне кажется, что о нем стоит написать подробнее.
    Живет Леонид Александрович Симонов в небольшом домике на краю города. Лет ему — около семидесяти, он невысок ростом, худощав, седобород и по внешности своей напоминает не то старого врача-земца, не то интеллигента-народника. Всю свою жизнь он проработал в Сибири, а точнее — в Эвенкии, куда уехал после окончания университета в 1916 году.
    Не стяжательство и не склонность к приключениям привели его в невылазную глушь дореволюционного Севера. Хороший, знающий врач, он без труда смог бы составить частную практику в любом сибирском городе. В 1916 году, когда Леонид Александрович приехал в Эвенкию, никакого медицинского обслуживания в этом районе не существовало. А район был приличного размера, любое европейское государство могло бы в нем уложиться без особого труда. На тысячи верст — тайга, гари, буреломы да мочажины, отдельные фактории, связанные друг с другом тонкой ниточкой полузаросших троп. Купец, урядник, шаман составляли «интеллигенцию» этого мира. Нужно было обладать большой решимостью, ясностью цели и твердой волей, чтобы пойти на такой шаг. И Симонов пошел на него. Пошел спокойно, без фразы, без позы, не рассчитывая на какую-то личную выгоду или прославление.
    Шли годы. Сверстники Симонова изобретали новые виды хирургических операций, писали ученые труды, выступали на научных конференциях.
    Симонов кочевал от стойбища к стойбищу, лечил трахому и сифилис и показывал первым оседлым эвенкам, как надо белить избу. Никто не знает, какой мерой может быть измерен его труд, но думается, что в Эвенкии 1916 года научить людей мыться в бане было не меньшей заслугой, чем сделать в других условиях научное открытие.
     Этот человек видел на своем веку многое и многих. Он отлично помнит, с каким трудом приходилось пробивать на первых порах вековое невежество и дикость. Он помнил, как организовывались первые школы, как за буквари садились парни в шестнадцать—семнадцать лет как родители отказывались обучать детей грамоте, говоря: «На что она охотнику? Белку и без грамоты добывать можно».
    Симонов — один из тех, чьими руками создается новая жизнь на Севере. Симонов, этнограф Суслов и многие другие геологи и этнографы, врачи и педагоги, инженеры и ученые ехали в эти края не за длинным рублем, ни в сибирский Клондайк, а шли согретые мечтой о счастливом и светлом будущем. И разговаривая с Симоновым мы невольно думали, хорошо было бы почаще и побольше показывать таких людей нашей молодежи — у них есть чему поучиться. Ведь, что греха таить, иной молодой человек или девушка, окончив институт, пускают в ход все правды и неправды, нажимают на любые доступные ры­чаги, чтобы только не выезжать за пределы трамвайной маршрута. Мне бы очень хотелось, чтобы с Симоновым поговорили и девушка-архитектор, не желающая ехать по направлению из Москвы в Кулунду и считающая Пензу «глухой периферией», и молодой режиссер телестудии, чья карьера в некоем сибирском городе закончилась в течение недели, и тот выпускник мединститута, который полагает, что Крым всегда лучше, чем Нарым.
     Эвенкию Симонов знает прекрасно. И не только оттого, что он проработал там много лет, но и потому, что даже сейчас, когда он на пенсии, каждый день к нему в дом приезжают из Эвенкии. Все, кто проезжает через Красноярск — едут ли они на учебу, просто ли приехали по делам, — идут к «дедушке Симонову». Иногда это его хорошие знакомые или бывшие пациенты, а чаще всего — люди, которых он лично не знает, но которые всегда могут найти в его доме приют, ночлег и теплое дружеское участие. Ежедневно почтальон приносит ему толстую пачку писем. Ему пишут из разных концов Сою­за; пишут его воспитанники и друзья, где бы они ни на­ходились.
    Я не буду говорить о том, что в его доме мы встретили самый радушный прием. Леонид Александрович долго рассказывал нам о своей жизни в Эвенкии, о быте и нравах эвенков, называл адреса людей, к которым мы могли бы обратиться в связи с работой экспедиции. Но о заболеваниях людей, которые можно было бы поставить в связь с падением метеориат, он ничего сказать не мог. Думаю, что это очень важное свидетельство в пользу того, что если такие заболевания и были, то только в отдельных случаях, и поэтому они могли быть не замечены. Интересно было бы знать, откуда у А.П.Казанцева сведения о том, что люди, бывшие в первое время на месте катастрофы, заболевали и умирали. Пока что никаких указаний на этотсчет нет.

7 июля.
    В полете... Под крылом самолета проплывает наша родная Сибирь. Видны поля, похожие на пестое одеяло, пыльные ленты проселочных дорог, с ползущими по ним букашками - автомашинами, зеленые массивы лесов. Чем дальше на север, тем их становится все больше и больше. Пересекли серебристую полосу Енисея. За ним полей почти не видно, кругом, на сколько хватает глаз, тайга. Местность здесь холмистая, и кажется, что летишь над застывшим зеленым морем. Порой мелькают причудливо извитые таежные речки с низкими заболоченными берегами. Пустынно, но все же эти леса уже обжиты человеком: нет-нет, да и промелькнут, словно спичечные коробки, постройки леспромхозов, от них - песчаными змейками разбегаются лесные дороги, деловитыми жуками копошатся в чаще трелевочные тракторы.
    Самолет идет плавно, почти не качаясь. Ощущения скорости нет; с трудом веришь, что каждую минуту на несколько километров приближаешься к тому таинственному пока для нас кружочку на карте, который называется Ванаварой.
    Короткая посадка, и мы снова в воздухе. Леса идут теперь, не прерываясь, сплошным массивом. Леспромхозов уже почти не попадается, исчезли проезжие дороги. Кругом стоит могучая вековая тайга, в зеленом мареве которой неопытный человек теряется, как иголка встоге сена.Погода сегодня ясная, лишь кое-где видны кудрявые июльские облака. Жарко. Включены вентиляторы, но все же духота дает себя знать... Идем на посадку. Справа виднеется голубая гладь - Ангара. Вот, она, оказывается, какая! Что же, о такой реке и в самом деле можно складывать песни. Делаем круг над Кежмой. Несколько минут тряски по летному полю, и самолет останавливается. Беру рюкзак, выхожу. В ушах еще звенит от гула моторов. Бросается в глаза, что многие встречающие в черных сетках, закрывающих лица от мошкары.
    В аэропорту много народу, но мне везет, я сходу попадаю на самолет, следующий в Ванавару. И вновь леса и леса без конца. Ровно работает мотор. И этот гул, и легкое покачивание, и волнующее ощущение полета к долгожданной цели — все это приводит в то состояние, когда хорошо мечтается и думается. Мысль невольно снов возвращается к виновнику нашего путешествия — к Тунгусскому метеориту. Что же, все-таки, это такое было? Признаться, гипотеза А. П. Казанцева не кажется мне вероятной. Успех, который она имеет в широких кругах, это не успех научной теории, а скорее успех красиво фантазии, психологически созвучной нашей эпохе, эпохе начала покорения космоса. Но, с другой стороны, — как говорится, чем черт не шутит. Без сомнения, существуют уголки Вселенной — и, может быть, даже наше Галактики, — где уже давным-давно звездолеты и планетолеты неведомых нам миров бороздят бескрайние межзвездные просторы. Но расстояния, разделяющие один центр разумной жизни от другого, колоссальны, они так велики, что их не может себе реально представить даже самое пылкое воображение.
    Но ведь даже сами расстояния — вещь весьма относительная! Когда наши бабушки семьдесят лет назад на перекладных добирались из Томска в Петербург, им приходилось тратить на это почти три месяца. А сейчас на реактивном самолете тот же путь мы можем проделать за несколько часов. Конечно, скорость света — это такой рубеж, который перешагнуть принципиально невоз­можно (если верить теории относительности), но с другой стороны, мы сейчас не можем ничего сказать о продолжительности жизни разумных существ других миров. Почем знать, может быть, она гораздо больше нашей, а может быть, «там» давно найдены способы удлинения жизни (мечтаем же мы, врачи, увеличить продолжительность человеческой жизни до полутораста лет, и вряд ли, это предел). И — как знать, — может быть, в предполо­жениях фантастов есть все-таки доля истины!
    Дух захватывает при одной мысли о том, что, может быть, вот эти вздыбленные холмы, петляющие в заболоченных долинах речки, эти красноватые скалы видели в иллюминаторы космического корабля пришельцы «оттуда» — в последние мгновенья своего существования. И если так, то, что случилось с ними, понятно нам, людям. Пройдут годы, и в иллюминаторы наших земных космических кораблей заглянут каналы Марса, грозовые облака Венеры, ледяные бездны Юпитера. Человечество, запустившее спутники, пойдет на штурм других планет. Колумбы, спящие сейчас в колыбелях, поведут могучие корабли к звездам. Этот путь не будет легким. Будут и неудачи, будут и жертвы. Но ничто не сможет остановить человека, стремящегося все познать.
    Самолет сильно встряхивает. Лес расступился, внизу видна широкая, кое-где морщинистая лента реки, на ее крутом скалистом берегу разбросаны, точно спичечные коробки, сотни две домиков. Снижаемся.
    Здравствуй, Ванавара!

9 июля
    Ванавара — не глушь и не медвежий угол. Я всерьез начинаю сомневаться, существуют ли у нас на севере «медвежьи углы», о которых с таким упоением пишут любители ложной романтики. Ванавара — это, прежде всего, советский райцентр. Здесь есть все необходимое для культурной жизни: клуб, газета, радио, с любовью подобранная библиотека, школа-десятилетка, великолепный интернат для детей эвенков, больница, санаторий. На улицах — много детворы. Бросается в глаза, что поселок интенсивно строится. По направлению к лесу вытянулась целая улица свежих срубов.
    Нет, не глухомань здесь, не медвежий угол, а форпост, где человек всегда может организовать свою жизнь так, чтобы она была насыщенной, полной и интересной.
    Когда я прохожу по улицам поселка, слышу рев трелевочных тракторов на ближней просеке, стук моторных лодок на Подкаменной, веселое пение пионерского горна близ эвенкийского интерната, мне вновь приходят на ум очерки Смирнова, написанные тридцать с лишним лет назад.
     «Число анаварцев, — писал он, — невелико: кроме заведующего — два человека... При слове «фактория» в вашем воображении, вероятно, рисуется ряд больших построек, магазины, склады, десятки служащих... Нет, в данном случае это нечто гораздо более скромное. Две маленьких бревенчатых избы, три покосившихся сарая, человек с цыганской бородой, именующийся заведующим, человек с повязанной щекой, исполняющий хозяйственные обязанности, и маленькая женщина в огромных пимах, стряпающая обеды и ужины — вот-что носит название фактории Анавар...». Всего 30 лет прошло с той поры, как неузнаваемо изменилась жизнь.
    Сразу с аэродрома я направился в райком комсомола. Зная, что Саша Мочалов задержался в Красноярске, разыскал второго секретаря — Николая Брюханова. Он невысокого роста, коренаст, плечист и, как большинстве жителей здешних мест, немногословен. Познакомились, разговорились. К нашему разговору с видимым интересом прислушивалась сидевшая за соседним столом худенькая скуластая черноглазая девушка, Зина Первушина, инструктор райкома по пионерской работе. Рассказал о нашей экспедиции, — кто, что, откуда и зачем. Меня интересует ряд прозаических вопросов: проводники, олени, закупка продовольствия. Узнаю, что закупка продуктов никакого труда не составляет, но что касается проводников и оленей, то, во-первых, время страдное — скоро сенокос, во-вторых, всех свободных людей и оленей уже взяли геологические партии. Что же делать? Один за другим рассматриваем и отвергаем несколько вариантов. Не придя ни к чему, резонно заключаем, что «утро вечер мудренее», и прощаемся до утра. 
    ...В дверь постучали, и в комнату вошел средних лет седоватый мужчина с умными серыми глазами на загорелом лице. Это был Геннадий Иванович Расторгуев, пер­вый секретарь райкома партии. Допоздна просидели мы с ним, снова и снова обсуждая различные варианты ра­боты экспедиции. Хотя в каждом его слове видно искреннее желание нам помочь, совершенно ясно, что ни проводников, ни оленей достать в Ванаваре невозможно. Лошади же по Куликовой тропе не пройдут. В связи с этим предлагается «водный вариант» маршрута: добираться лодками по Подкаменной, по Чамбе и далее вверх по Хушме, насколько только будет возможно (к несчастью, лето сухое, и река здорово обмелела).
    Райком партии собрал совещание руководителей районных организаций об оказании помощи нашей экспедиции. Этим делом непосредственно занимаются секретари райкома партии Расторгуев и Быков и предрайисполкома Михненко. Даже как-то неловко, что мы доставляем столько хлопот.
    Во второй половине дня встретился с Зиной Первушиной и начал розыски и расспросы Ванаварских старожилов. Их оказывается, не так уж мало, но без Зины я, наверное, ничего бы от них не добился, так как по-русски они говорят неважно. Зина — сама эвенка и служит мне одновременно переводчиком и консультантом по части местных обычаев и нравов.
    Падение метеорита хорошо помнит бабушка Зины, но разговаривать с ней трудно, так как ей уже около ста лет и она ничего не слышит. Ее сын, Егор Данилович Шигильдичин, Зинин дядя, рассказывает со слов матери, как все это произошло. Чум их стоял в то время на Тэтэрэ (это — километров сорок к востоку от Ванавары). Дело было рано утром, все спали. Внезапно послышались зву­ки, напоминающие выстрелы из винтовки. Тем, кто был в этот момент на улице, показалось, что «небо расколо­лось надвое» и через него прошла с востока на запад светлая полоса. В народе говорили потом, что при паде­нии метеорита многие теряли сознание, а некоторые — оглохли.
   Побывали у старых эвенков Будушкиной, Анучиной, Данилиной. Как и все эвенки сейчас, они давно уже живут оседло, в избе, но во дворе дома стоит чум. Летом старики почти все время проводят в нем, жалуясь на то, что в избе слишком душно. Когда мы зашли в избу, все трое, сидя на высоких лавках, вышивали мелким цветным бисером какие-то узоры на плотной матерчатой основе. Позднее Зина объяснила мне, что вышивание узоров би­сером — старинное эвенкийское народное искусство, в котором некоторые эвенки достигают изумительного мастерства. На наши вопросы старушки прореагировали очень бурно, оживленно заговорив между собою по-эвенкийски. Ничего не поняв из их разговора, я все же уловил несколько раз повторенное слово «Огды». Зина перевела мне, что в момент катастрофы их чумы, оказывается, сто­яли севернее реки Чуни. Так как дело было рано утром, то они слышали только звуки. Интересно, что все опрашиваемые сравнивают их с винтовочными выстрелами. На место падения метеорита ходить боялись, так как полага­ли, что туда сошел с неба огненный бог Огды.
    Вечером зашли к Е. С. Даонсвой и Д. Пикуновой. Как и Шигильдичины, они находились 30 июня 1908 года на эвенкийском стойбище в районе Тэтэрэ. Их разбудили сильные звуки, напоминающие винтовочные выстрелы, а затем раздался невероятный грохот. Крышу юрты у них снесло, два дня после этого вся семья лежала без сознания (любопытно, что Тэтэрэ расположено от места взрыва больше чем на сто километров). Отец Е. С. Даоновой был в это время всего в тридцати километрах от Хушмы. Позднее он рассказывал, что сперва слышались как бы выстрелы, а потом загремел гром. Было страшно, кругом падали деревья. Два дня после этого он лежал в обмороке. Говорят, что при этом погибло более тысячи оленей. Ходить в этот район боялись: опасались гнева Огды. Отец все же нарушил этот запрет, и в августе 1908 года решил осмотреть лабазы, бывшие в районе катастрофы. Приехал и увидел, что «все пусто, все сгорело, и стало много воды». На месте взрыва будто бы образовалось болото.
    Примерно такой же рассказ мы услышали от бабушки Кайначенок, к которой зашли после посещения Даоновых На вид ей лет 80. 30 июня в момент катастрофы она находилась на Южной Чуне. Проснулись все от ужасного грохота, земля кругом тряслась. Как и другие эвенки, она пролежала длительное время в чуме ничком, завернувшись с головой в оленьи шкуры. У всех, с кем приходилось разговаривать, я спрашивал по поводу заболевания людей и животных, которые могли бы быть связаны с падением метеорита. Но пока ничего определенного усыновить не удалось.

ЛЕСНОЙ ПОЖАР

10 июля
   С утра было жарко и солнечно, но к полудню в воздухе появилась негустая дымка. Я ее не заметил, так как сидел в райздраве и разбирал архивы за последние семь лет (более ранних материалов достать не удалось). Дело спорилось, и я рассчитывал за день закончить просмотр материалов за 1956—1957 годы. Выйдя около трех часов на улицу, я увидел кучку людей, толпившихся возле райисполкома. Вид у них был возбужденный, и я хотел было подойти к ним и спросить, что случилось, когда неожиданно заговорил радиорепродуктор. Спокойным глуховатым голосом диктор местного радиоузла сообщил что в непосредственной близости от Ванавары возник очаг лесного пожара, что огонь угрожает поселку и его окрестностям и что всем гражданам Ванавары необходимо захватить с собой лопаты и топоры и собраться возле райисполкома.
    В том, что в тайге временами вспыхивают пожары, нет ничего удивительного. Огромное количество бурелома, сухостоя, толстый слой листьев и хвои, смолистые лапы лиственниц и елей — все это представляет собой настоящий пороховой погреб, готовый вспыхнуть от малейшей искры. И немудрено, что сплошь да рядом гроза — а грозы здесь бывают часто — приводит к лесному пожару. На этот раз очаг находился километрах в четырех от Ванавары, заметили его случайно с самолета, летевшего из Кежмы. Где горит и какова площадь пожара — никто толком не знает.
    Подходящих к райисполкому разбивают на десятки и отправляют к месту происшествия. Бригада работников райкома партии и комсомола уже ушла. В ее числе—Мочалов и Брюханов. Я присоединяюсь к следующей десятке, составленной из работников редакции районной газеты и местной милиции. Пересекаем кладбище и сразу, в каких-нибудь трех минутах ходьбы от поселка, буквально окунаемся в тайгу.
    Тайгу я видел в Томской области, и должен сказать, что она не уступает здешней, пожалуй, даже мрачнее ее, но все же и по здешнему лесу идти в быстром темпе трудно. Поминутно попадаются поваленные, полусгнившие стволы деревьев, ноги вязнут в глубоком мху, путаются в низкорослом кустарнике. Вокруг нас гудят и звенят на разные голоса сотни оводов. Пока идешь, еще более или менее терпимо, но стоит остановиться на секунду, как мерзкие насекомые прямо-таки облепляют тебя. Большинство из нас — в сетках, у меня накомарника нет, поэтому приходится непрерывно отмахиваться. Идем быстро, почти бежим. Проходит двадцать, тридцать, сорок минут. По времени мы должны уже выйти в район пожара, а его все нет и нет. Идам дальше. Огня по-прежнему не видно, но дымка заметно густеет.
    Неожиданно перед нами открывается поляна, а за нею над лесом видно расплывающееся густое облако сизого дыма. Бежим туда. В воздухе пахнет гарью, лица у моих спутников напряженные и озабоченные. Впереди уже видны языки пламени. Огонь идет пока по низу, он жадно лижет сухой валежник, дымной змеей ползет по сухой листве. Молодые елки горят с треском, разбрасывая вокруг себя снопы искр, словно бенгальские свечки. Пожар серьезный: линия огня и направо, и налево уходит вдаль, насколько хватает глаз. К несчастью, остальные десятки, посланные на тушение, отстали где-то пути.
     Быстро делимся на две группы по пять человек в каждой, и расходимся — одни вправо, другие—влево. Прежде всего нужно определить границы очага и преградить путь огню к дальнейшему распространению. Пробегаем двести, триста метров в клубах дыма — границы очаг не видно. Она обнаруживается невдалеке от заболоченного русла неглубокого ручья. Срубаем топорами молодые сосенки и, взяв их в руки, начинаем сбивать пламя. Работать трудно: ветер на нас, и все время приходится работать в дыму. Помахаешь так минут пять, и перед глазами начинают ходить полосатые круги. Сказы­вается привычка к кабинетной работе: физическое напря­жение дается с трудом. Мои соседи работают бодро,с шутками, но видно, что и им приходится нелегко. Секретарь редакции районной газеты, в мокрой от пота, при­липшей к лопаткам гимнастерке, с лицом, испачканным сажей, с ожесточением орудует целым деревом. Я с завистью смотрю на тугие желваки его мускулов, перекатывающиеся под рубахой. Временами он отирает пот кричит остальным: «Эй, гляди в оба, а то тут»... Что "а то тут" — понятно и так. Он поворачивает ко мне свое широкое улыбчивое лицо и, посверкивая зубами, говорит:«Хорошо еще, что понизу идет, а как пойдет пластать верхом, — тогда уже не до тушения. Тогда — только самим уйти, да и то трудно».
     Я не помню, сколько времени длилось все это. Временами мы отбегали в сторону, чтобы глотнуть свежей воздуха или срубить молодое дерево, а затем снова окунались в клубы дыма. Справа и слева от нас в сизом тумане мелькали неясные силуэты людей: все новые и новые группы подходили в зону пожара. Сбивая пламя, расчищая почву от сухих ветвей и бурелома, люди поспешно двигались вдоль границы огня, стремясь охватить живым кольцом пожар и не дать ему ползти дальше. Как назло, легкий ветерок, дувший в нашу сторону, усилился, в воздух полетели снопы искр, а на обожженных уже, казалось бы, затушенных участках вновь то там, здесь замелькали зловещие огоньки. Их добивали специальные «контролеры», в обязанности которых входил окончательная ликвидация очага. Тем временем кольцо удалось сомкнуть. Уже не десятки, а сотни людей со всех сторон наступали на пожарище, хлестали пламя ветками, окапывали его, засыпали землей, рубили горящие стволы деревьев.


Старинное эвенкийское захоронение

    К шести часам вечера все было кончено. Пламя погасло. Смрадно дымила обожженная тайга. Усталые, вымазанные, мы собрались на небольшом торфяном болотце близ ручья. Настроение у людей приподнятое: все довольны, что удалось усмирить страшного зверя, что не пришлось ему гулять на воле, опустошая все вокруг, уничтожая и распугивая зверей и птицу, нанося тяжелые раны тайге.
     Умывшись и отдохнув, бодро двинулись в обратный путь. Он показался коротким и легким: может быть, потому, что шли на сей раз не напрямик, а по так называемой Чамбинской дороге. Собственно, название «дорога» звучит слишком громко для узенькой тропки, поминутно теряющейся в болотах и торфяниках. Но все же это — тропа, натоптанная человеком, а не лесное бездорожье. Когда мы прошли в направлении Ванавары километра три, шедший впереди эвенк неожиданно остановился и, вынув изо рта неизменную трубочку, показал ею куда-то в сторону, «Куликова тропа», — сказал он. Я посмотрел в том направлении, куда он показывал. Метрах в сорока от нас от Чамбинской дороги отходила широка тропка. Петляя между деревьями, она уходила на северо-запад. Несколько секунд в раздумье я смотрел на нее: вот по этой тропе и пошагаем мы через несколько дней. 

ДЕЛА ТЕКУЩИЕ

13 июля
    С архивами больницы и райздрава работа закончена. Первые впечатления, полученные в Красноярске, оказались правильными: никакого влияния катастрофы 1908 года на современное состояние здоровья населения обнаружить не удается. Но вся беда в том, что архивы сохранились за последние годы, а о том, что здесь было лет двадцать — тридцать назад, приходится лишь догадываться.

14 июля
     Наши прилетели сегодня утром.
    Я выложил «командору», как обстоят дела. Отсутствие проводника его мало смутило, но при известии о плачевней судьбе предполагавшегося каравана «командор» нахмурился. Спрашиваю, где все остальные. Оказы­вается, сидят в Кежме в ожидании следующего рейса. Там они встретились с группой туристов Московского спортклуба, которые тоже идут в район падения метеорита. Женя Арцис, прилетевший вместе с Геннадием студент-химик пятого курса одного из московских институтов, — один из них. Все вместе мы отправляемся в посе­лок к геологам, которые приютили нас в Ванаваре. Владимир Цветков, средних лет коренастый мужчина с волевым, энергичным лицом, вручает нам ключ от дома, и мы начинаем готовиться к приему остальных товарищей. 
   Наконец-то мы все вместе! Впрочем, нет, не все — нет Виктора Журавлева: он и большинство москвичей остались в Кежме до утра. Ну, ничего, прилетят завтра.

15 июля
    Ночью погода испортилась, и Виктор вкупе с москвичами, видимо, намертво застрял в Кежме. Выражение «погода испортилась» лишь в малой степени отражает то, что происходит вокруг. С утра над Ванаварой, над рекой и над всеми окрестностями повис густой, плотный туман. В двадцати шагах ничего не видно, плаваем, как мухи в молоке. На метеостанции нас — «утешили»: туман в здешних местах держится неделями, пока не поднимется ветер. Как назло, — полный штиль, в природе как будто все замерло. Метеорологи добавляют, что это объясняется тем, что мы попали в устойчивый центр антициклона.
    Времени, однако, не теряем. Все заняты подготовкой к выходу. Саша Мочалов с самого утра возится на берегу с моторными лодками: он сам повезет нас по Подкаменной и дальше вверх по Чамбе до пересечения ее с тро­пой Кулика. Галина с Руфиной сидят в копировальной у геологов и готовят маршрутные карты. Кипучую деятельность развил Валера: половина избы переоборудована им в походную мастерскую, на полу в изобилии разброса­ны батареи, мотки проволоки, изоляционная лента, ка­кие-то хитроумные детали. Валера пыхтит, ворчит и вы­гоняет за двери «посторонних, которые не дают ему ра­ботать». Леня Шикалов льет пули и заканчивает послед­ние приготовления к тотальному истреблению медведей. Геннадий с Виктором Красновым заняты закупкой про­дуктов, им помогает Юра Кандыба. Саша Ероховец ловит на лету в блокнот жанровые картинки из жизни экспедиции.
    Воспользовавшись тем, что Плеханов с Красновым удалились, я занимаюсь экспедиционной аптекой. Валера, прочищая что-то в индуктометрах, которые, по его вы­ражению, «опять барахлят», подробно развивает мне тео­рию звездоплавания и собственный взгляд на конструк­цию звездолетных двигателей. Увлекшись спором, не замечаем, как вырастает фигура «командора» с огромным мешком муки. Прервав нас на самом интересном месте (Валера закончил рассмотрение ионных двигателей и начал беглый обзор теории антигравитации), «командор» безжалостно отсылает нас таскать сушеную картошку.
    Выходим на улицу. Во дворе свалена огромная груда мешков с продуктами, возле них Виктор Краснов произносит пылкую речь в защиту сушеной капусты. Большинство членов КСЭ высказывает мнение, что сушеная капуста—дрянь. Взгляд завхоза на сей предмет диаметрально противоположен. Если верить Краснову, сушеная капуста обладает поразительными свойствами и по своим вкусовым качествам равноценна чуть ли не торту «Наполеон». «Космонавты» обещают кормить капустой первую очередь завхоза.
    За шутками незаметно спорится работа. Продукты все сложены по местам, и мы снова заняты каждый своим делом. Над Ванаварой спускается сырой душный вечер .Мгла, окружающая нас, сгущается еще больше.
    Вечером, после ужина, принимаем решение — выходить в путь послезавтра днем.

16 июля
    День трагических для меня переживаний. Дневалил по кухне и испортил суп. «Космонавты» встали из-за стола голодные. Краснов грозится прописать три наряда вне очереди. 

В ПУТЬ!..

17 июля
    Пишу при свете костра. Мы уже в пути, в тридцати километрах от Ванавары. Выехали, как и предполагали днем. С утра погода, казалось, портится еще больше. Геологи вчера вечером чуть было не попали в беду из-за тумана: ехали вверх по реке на моторной лодке, потеряли ориентировку и не заметили, как, описав по реке дугу, направились, что называется, к черту в лапы, прямо на Чамбинские пороги. По счастью, вовремя услышали гро­хот и, сообразив, что дело принимает скверный оборот, успели (всего метрах в ста) пристать к берегу.
    Настроение утром у нас было невеселое: кругом мгла, сквозь нее едва проглядывает зловещее багровое солнце, на котором отчетливо видны крупные темные пятна. Кто-то пошутил, что обстановка напоминает пролог к опере «Князь Игорь». Тем не менее, начали погрузку в лодки. Караван получился солидный: четыре моторных лодки и четыре прицепных. Пока мы с помощью Цветкова перевозили груз на пристань, пока мотористы заливали горючее и проверяли моторы, подул легкий ветерок, и спустя каких-нибудь полчаса сизо-серая мгла раздернулась, в просветах появилось голубое небо, и весь пейзаж приобрел совсем иной, теплый и ласковый колорит. Провожать нас собралось много народу. Особое удовольствие, кажется, мы доставили Ванаварской детворе: под настающее поколение бегало по берегу и наперебой давало «большим дядям» различного рода советы. А «дяди», сидевшие в лодках, являли собой зрелище ве­личественное и живописное. Впереди каравана шла мо­торка Саши Мочалова, тянувшая на прицепе «командо­ра» и Валерия Кувшинникова.


Кувшинников В., наши мотористы (Усольцев, Мочалов, Ваня и Брюханов) и Кандыба Ю.


   Г. Плеханов смотрел по сторонам с грозным и нахмуренным видом, Валерий одной рукой поминутно поправ­лял очки, а другой — непрерывно вычерпывал воду (лодка протекала).
   За ними на некотором отдалении двигался «дредноут» под командованием моториста Вани. Огромная лодка представляет собой резкий контраст с фигурой ее капитана: на вид Ване лет пятнадцать, и роста он небольшого, но держится заправски, «морским волком». К его лодке прицеплен огромный баркас, груженный аппаратурой и провиантом. Как ангелы-хранители продовольственных запасов, сидят в лодке Галина с Руфиной. Юра Кандыба с видом профессионала сидит на руле. Мотор у лодки обладает свойством «барахлить» в среднем раз в пятнадцать минут. Ваня чешет в раздумье затылок, надвигает на лоб большую не по росту (верно, отцовскую) кепку и начинает ковыряться в своей хитрой машине. Maшина чихает, кашляет и выбрасывает из себя черные клубы вонючего дыма.
    Затем следует прицепная лодка, в которой, сияя целым спектром скептических улыбок (от легчайшей иронии до уничтожающего сарказма), сидит на мешке с сушеной капустой Виктор Краснов. Караван замыкает баркас, экипаж коего составляем мы с Леней, сопровождаемые собачьей сворой, следующей по берегу. Леня категорически утверждал, что собаки эти «приблудные» и «бездомные», и потому мы можем их зачислить в свой штат безо всякого риска.
    Вниз по Подкаменной мы спускались часа три, раcстояние до устья Чамбы можно было бы покрыть и быстрее, но невдалеке от него находится так называемый «Чамбинский порожек». Собственно, назвать это место настоящим порогом нельзя, но если лезть на него очертя голову, то, употребляя излюбленное выражение наших провожатых, может случиться так, что никакая больница не поможет. Около порога возились больше часа, и уже в сумерках подошли к устью Чамбы, где расположено небольшое зимовье. Это — последний населенный пункт на нашем пути. Постоянных жителей здесь нет, но избы, стоящие невдалеке от берега реки, редко пустуют: раньше здесь гостевали оленеводы, теперь часто наезжа­ют рыбаки и охотники.
    На песке близ берега горит костер, около него —двое взрослых, девочка лет шести и огромная лайка. Синеватый дым стелется по траве, смешиваясь с речным туман ном. За лесом догорают последние трепетные отсветы вечерней зари, предвещая назавтра ведро.
    Лагерь затихает. «Космонавты» располагаются по местам и засыпают беспокойным дорожным сном.

17 июля
   Весь день — в пути, и весь день не столько на воде, сколько в воде. Каждые двадцать минут приходится засучивать штаны, стаскивать сапоги и лезть в воду. Лодки то и дело начинают скрестись по дну, особенно достается «дредноуту», несмотря на мужественные усилия его экипажа. Чем дальше вверх по реке, тем местность становится все более дикой. Места красивые, нехоженые.
    Начинает донимать гнус. Усиленно мажемся репудином, одеваем сетки. Жарко, но терпимо.
   В работе незаметно проходит день. Гребем, толкаемся, вылезаем, тянем, мокнем, гребем, сохнем и опять мок­нем. Этот цикл повторяется бесчисленное количество раз. Охотники жаждут увидеть лося, но он нам не попадается. Дикого оленя, правда, видели. Он бежал метров двести вдоль берега Чамбы, довольно спокойно относясь к на­шему присутствию. Хотя почти у всех были ружья, ни у кого не поднялась рука на красивое, гордое и доверчивое животное.
    Ночуем на песчаной косе километрах в тридцати от устья Чамбы. Завтра днем, видимо, будем на тропе Кулика.

18 июля
   Часа в два дня, после бесконечных блужданий по чамбинским мелям и шиверам, мы вышли в предполагаемый район пересечения реки с тропой. Где-то здесь должны быть затесы, о которых говорили наши провожатые. Поиски заняли несколько часов. Затесы обнаружились совершенно неожиданно шагах в тридцати от места высадки. Здесь, на высоком берегу, у брошенного эвенкийского стойбища, мы вышли впервые на тропу Кулика.
    Тихо шумели высокие сосны. Узкой лентой уходила па север тропа. Несколько минут мы стояли молча. Тяжелая, трудная, полная героизма и разочарований история поисков Тунгусского метеорита проходила перед нашими глазами. По этой тропе, сквозь дебри и топи, изнемогая от жары и усталости, шли на север первооткрыватели Тунгусского дива. Их руками сделаны эти старые, с наплывом коры, затесы. Вот здесь, на утоптанной прибрежной поляне, горели их костры. Здесь сидели они после трудного дня, делясь надеждами и сомнениями, и отсюда шел двадцать лет назад Леонид Алексеевич Кулик, чтобы уже никогда больше не вернуться в эти края.
    Нас возвращает в мир действительности голос Краснова. Стоя на носу лодки, обвешанный приборами, он зовет нас помочь переносить вещи. Начинается разгрузка. Мешки с мукой и сахаром, сухим молоком и сушеной картошкой, консервы а контейнеры с сухарями, ружья и радиометры, патроны, палатки, одеяла и фотоаппараты -  все это в беспорядке стаскивается на небольшую прибрежную поляну. Как мы ни старались, груза все же оказалось много, больше чем по сорок килограммов на душу. Оленей нет, и все это придется тащить на себе.
    Когда содержимое восьми лодок оказывается на берегу, Геннадий с Виктором начинают сортировать и раскладывать по рюкзакам продукты и снаряжение. Рюкзаки пухнут на глазах, кажется, что они вот-вот затрещали по швам, но укладчики находят свободные места, затолкнуть в них еще две консервных банки.
    Незаметно спускается вечер, в блеклом небе загораются неяркие северные звезды. Весело трещит костер, paзбрасывая по сторонам багровые сполохи. На нем кипит и пенится огромный котел с кашей. Все в сборе, кроме Виктора и Лени. Виктор ловит блесной щук в заливе, Леня, кажется, отправился добывать лося. Пальба из двустволки и возгласы «Капа, ко мне!» доносятся к нам из вечерних сумерек. Виктор приходит минут через двадцать, сияющий, как начищенный пятак: в руках у него две щуки, килограмма по четыре каждая. Через некоторое время из тьмы выныривает и Ленина фигура. У его ног юлит и вертится черномазая дворняга с умными плутоватыми глазами. Это и есть Лёнина любимица, Капа увезенная нами из Ванавары. Ленины охотничьи успехи пока что скромны: два бурундука, которых тут же с аппетитом поедает Капа. Другие собаки — а их у нас четыре—лежат тут же, греясь у костра и умильно поглядывая в сторону охотников. Исключение составляет красавец Акбар, породистая северная лайка. Бурундуков принципиально не ест и питается, кажется, только внутренними запасами.
    Немного погодя к костру подходят наши провожатые Саша Мочалов и мотористы. Они тоже ходили удить рыбу, и улов у них побогаче, чем у Краснова. В воздухе аппетитно пахнет свежей ухой, и руки сами тянутся к котелкам и ложкам.
    Говорим о завтрашнем дне. Завтра мы расстаемся: наши провожатые, оставив нам две лодки для обратного пути, возвращаются в Ванавару. Геннадий, Валерий, Галя Колобкова и Саша Ероховец идут на Лакуру в двенадцатидневный маршрут, Виктор Краснов, Юра Кандыба я — начинаем первый рейд до Куликовых изб, а Руфа Журавлева и Леня Шикалов остаются в лагере на Чамбе кончать кое-какие хозяйственные дела и дожидаться подхода Виктора Журавлева и московской группы, которые вероятно, дня через два должны уже прибыть сюда.
    Далеко в небе, между кронами сосен, мерцают звезды, тихо шепчутся великаны-сосны и негромко звучит старая песня геологов и туристов:                                                                       

Я гляжу на костер догорающий,
Гаснет розовый отблеск огня, 
После трудного дня спят товарищи.
Почему среди них нет тебя? 

    Каждый думает о своем.


У костра

19 июля.
   
День проходит в бесчисленных хлопотах: распределяем и перераспределяем приборы, продукты, снаряжение, снова и снова набиваем и без того пузатые рюкзаки, проверяем оборудование. Вообще о рюкзаке можно писать поэмы. Этот примитивный на вид брезентовый мешок таит в себе тысячи различных сюрпризов.
    Помню, еще в Ванаваре я как-то очень тщательно уложил свой рюкзак и предложил освидетельствовать мастерство в этой части Юре Кандыбе — заядлому туристу. Юра подошел к рюкзаку, пнул непочтительно сапогом и в ответ на мой немой вопрос произнес только одно слово — «могила». Смысл этой оценки я понял тремя часами позднее, когда, перетаскивая рюкзак на при стань, сумел набить себе на спине здоровый синяк на каком-нибудь полукилометре пути. 


Снова в путь

  Сейчас укладывает свой рюкзак Валерий. Однако слово «укладывает» слишком бледно отражает специфику этого процесса. Глядя издали на его мимику и жестикуляцию, можно подумать, что он ведет жестокую борьбу с коварным противником. Валера то приподнимает рюкзак, то с силой опускает его на землю, то становится перед ним на колени, то начинает колотить его с таким остервенением, как будто он поражает своего злейшего врага. Мы предлагаем ему свою помощь, но он отнекивается, ссылаясь на то, что рюкзак уложен совсем хорошо, только сбоку выпирает какая-то «распроклятая штука». Но это ничего, он же все равно умнет. Процесс уминания длится еще минут пятнадцать, пока, наконец, Валера не сообщает, что теперь вроде бы все в порядке. Каково же было его огорчение, когда спустя полчаса выяснилось, что «распроклятой штукой» был не что иное, как его собственный электрический фонарь, вещь, рассчитанная на более деликатное обращение.
    К вечеру все приготовления заканчиваются. Заводим лодки в залив и затопляем их. «Мосты сожжены».

ТРУДНЫЙ ПУТЬ

20 июля
   Ушла лакурская группа. Четыре согнувшиеся под тяжестью рюкзаков фигуры исчезли вдали за поворотом Чамбы. Пора в дорогу и нам. Прощаемся с товарищами, трогаемся. Впереди идет Виктор Краснов, за ним — я, замыкает шествие Юра Кандыба.
   День ясный, безоблачный, солнце палит безжалостно. Хорошо бы сейчас снять лыжный костюм, остаться в од­ной майке, подставить вспотевшее лицо освежающим струям ветерка. Куда там! Не то что рубашку, рукавицы снять невозможно без того, чтобы тебя не облепили желтые, с полосатым брюхом, оводы. Комары и мошкара — игрушка по сравнению с этим насекомым. Овод лезет нахально и бесстрашно, на месте его укусов выступают алые капельки крови. Репудина он не боится, похоже даже, что это зелье лишь приятно щекочет ему «нервы».
    Идти трудно. Поминутно приходится обходить завалы, к тому же во многих местах тропу пересекают болота. Правда, болота эти не топкие—лето жаркое, и только кое-где вода доходит до щиколотки, но прыгать с кочки на кочку, имея за плечами сорок килограммов—удовольствие сомнительное. Груз дает себя чувствовать. Виктор идет шагов на восемь впереди меня, я вижу, как его промокнувшую от пота куртку облепляют десятки оводов. В темно-сером лыжном костюме, в огромном накомарнике из черного тюля Виктор напоминает злого духа из рубинштейновского «Демона».
    Проходит десять, двенадцать, пятнадцать минут. Душно, с лица стекает соленый пот, смешанный с репудином. Рюкзак кажется неимоверно тяжелым. У меня в нем почти весь экспедиционный запас сахара, консервы и еще несколько каких-то мешков и мешочков. Когда кажется, что идти уже нет никакой физической возможности, Bиктор останавливается, с усилием сбрасывает на кочку рюкзак и плюхается на землю. Мы с Юрой следуем его примеру. Молчим, слышно только учащенное дыхание. Потом Юра достает махорку и спички. Молча закуриваем .


На тропе Кулика

Перекидываемся несколькими словами. Отдышавшись вновь взваливаем рюкзаки и отправляемся в дальнейший путь. Одеть рюкзак, когда в нем два с половиной пуда вeса, — задача нелегкая. Взбросить его на себя не удается, приходится сидя одевать на себя лямки, а потом проделывать ряд сложных и нелепых манипуляций: ложиться под рюкзак, потом вставать на одно колено, потом, держась правой рукой за дерево, за куст или просто за кочку, а левой упираясь в землю, рывком подниматься на ноги.
    Минут через пятнадцать выходим к берегу ручейка. Ручей воробью по колено, но дно у него вязкое. Переходить его надо по сваленному дереву. Первым преодолевает препятствие Виктор, я следую за ним, но не дойдя до половины, гулко плюхаюсь в ручей. Убедившись, что хождение по буму — не мое призвание, перехожу ручей вброд.
   Снова привал. Юра достает радиометр и проводит за­мер (вообще замеры мы начали делать от устья Чамбы). Виктор что-то колдует над картой, временами поглядывая на солнышко и на компас, я тем временем составляю географическое описание местности.
    Потом снова идем. Время и даже, кажется, пространство перестают существовать. Существует взмокшая спина, рюкзак, давящий на плечи, тяжелые шаги Юрия, идущего сзади. Стараемся глядеть по сторонам, чтобы хотя бы в общих чертах характеризовать местность. Пейзаж однообразный: негустой смешанный лес, пологие холмы с облесенными вершинами, торфяники, густо поросшие ягелем. Голубой купол неба безоблачен, и если бы не гнус, да не бурелом, можно было бы подумать, что находишься не на Подкаменной Тунгуске, а где-нибудь неподалеку от Казани или Вологды.
    Скоро уже должна быть река Макикта. Медленно и трудно ползем через обширное болото. В поперечнике оно имеет метров семьсот, но переход через него занимает более сорока минут: приходится прыгать с кочки на кочку.
     Макикты все нет. Виктор начинает беспокоиться. Раскладываем карту, сверяемся с компасом. Нет, как будто бы все правильно. Она должна быть где-то рядом. Снова идем десять, двадцать, тридцать минут — Макикта как сквозь землю провалилась. По времени и по расстоянию, как казалось нам, мы должны были бы давно на нее выйти. Уже потом мы поняли, что во второй половине дня, когда ноги отказываются идти, трудно составить себе объективное представление о том, сколько прошел. Каждые двести метров невольно принимаешь за километр.
     Макикта выныривает из кустов совсем рядом, когда мы уже теряем всякую надежду ее найти. Сперва мы слышим ее негромкое журчание по каменистому ложу, спустя минуты две выходим к ее берегу. Место живописное. Небольшая таежная речка течет здесь зажатая невысокими, но довольно крутыми склонами поросших лесов холмов. Круто поворачивая на восток, в излучине она образует глубокую заводь, вода в которой почти неподвижна. Достав кружки, жадно пьем холодную, как лед, кристально чистую воду. Раскидываем палатку, зажигаем костер. Подводим итоги дня. Программу на сегодня мы выполнили честно. Если и дальше все пойдет так же хорошо, послезавтра будем в избах Кулика.

ТРЕВОЖНЫЕ ВЕРСТЫ

21 июля
     Наши радужные прогнозы лопнули, как мыльный пу­зырь. В данный момент сидим у костра, рассматриваем карту и гадаем: где мы находимся?
     К полудню мы вышли к отрогам хребта Вернадского. До обеда прошли на север еще километра четыре, а дальше началось какое-то наваждение. Если верить карте, тропа должна идти прямо на север и пересекать в районе, где мы находимся, Макикту. Вместо этого она круто повернула на северо-запад и повела нас куда-то в сторону. Сперва мы думали, что это небольшой, не обозначенный на карте путь в обход торфяников. Но прошел час, другой, третий, мы все идем и идем, а Макикты все нет, как нет. Еще в Ванаваре нас предупреждали, что где-то в этом районе от Куликовой тропы отходит дорога на факторию Муторай. Не свернули ли мы случайно в болоте с тропы?
     Уже смеркалось, когда мы вышли к небольшой долинке, заросшей густым кустарником. «Ну, вот, это, наверное, и есть Макикта», — удовлетворенно сказал Виктор, когда у нас под ногами захлюпала вода. Сбросили рюкзаки, и Юра, ломая кусты, полез вперед на разведку искать русло речки. Ходил он минут двадцать. Когда oн вернулся назад, мы сразу поняли по его виду, что ни какой Макикты в долине нет.
    Обсудив положение, пришли к невеселому выводу, что идти дальше с грузом бессмысленно. Порешили на том, что завтра утром перетащим груз в то место на тропе. которое достоверно совпадает с картой, оставим там рюкзаки, а сами пойдем назад, на Чамбу, заберем Леню и Pуфу, перетащим всю кладь в промежуточный лагерь и оттуда начнем разведку в поисках правильного пути.

22 июля
Снова на Чамбе. Весь день шли назад по тропе приглядываясь внимательно к малейшей развилке к каждому свертку.

Фотография Кривякова С. 1996 г.Река Чамба

Юра Кандыба, кажется, чуть не налетел сегодня на охотничье приключение, которое могло кончиться печально. Отправляясь на очередную рекогносцировку, мы отошли друг от друга так, что перестали слышать голоса. когда, спустя час, мы встретились, Юра был встревожен. Отойдя от нас метров на пятьсот, он присел отдохнуть на берегу реки. Неожиданно в зарослях на противоположном берегу что-то затрещало. Юра решил, что это возращаемся мы с Виктором. Треск повторился. Казалось, что сквозь кустарник, пробирается кто-то большой и тяжелый. Юра окликнул нас, но ответа не получил. Тогда забеспокоился всерьез, и было отчего: единственное ружьё осталось у Виктора. Юра стал громко кричать и свистеть, в кустах близ реки что-то затрещало, зашумело, мелькнули неясные контуры какого-то крупного животного, и звуки стали удаляться. Вскоре все стихло. Мы так и не узнали, с кем пересеклась наша тропа, но ясно одно, что это был какой-то крупный зверь, может быть лось, а может, и медведь. Во всяком случае, это лишний раз напомнило о том, что тайга есть тайга, и шутки ней плохие.
    В Чамбинский лагерь мы пришли поздно вечером. Леня и Руфа встретили нас радостными возгласами — Лёня даже палил из ружья — полагая, что мы уже дошли до изб Кулика и успели вернуться обратно. Пришлось их разочаровать. Настроение у всех невеселое, но убитого по пути глухаря все же ели с большим аппетитом.

ДОРОГА НАЙДЕНА

22 июля .
    Сегодня утром, когда мы собирались в очередной рейс по тропе, со стороны излучины Чамбы неожиданно донеслись звуки человеческого голоса. Мы выскочили на берег. Метрах в шестистах от нас, на противоположной берегу Чамбы, виднелась весьма живописная фигура в которой лишь с большой долей фантазии угадывались контуры Виктора Журавлева. Поодаль от него виднелись еще двое мужчин с рюкзаками. Побросав все дела, бросились встречать вновь прибывших. Это был на самом деле Виктор Журавлев, похудевший, загоревший, с устрашающей рыжей бородой. Двое других — Дима Демин и Володя Матушевский. Сначала они собирались ехать нами, потом обстоятельства сложились так, что им пришлось остаться на лето в Томске, но в последний момент вновь все изменилось, и они решили догонять экспедицию.
    Похождения Виктора Журавлева с того момента, как он отстал в Кежме, достойны пера летописца. Просидев несколько дней в тщетном ожидании летной погоды в Кежме, он пришел к выводу, что даже в век цивилизации наиболее надежным видом транспорта являются добрые ноги. Вместе с москвичами, столь же плотно застрявшими в дороге, он договорился с проводником и двинулся за сто с лишним километров пешком по тайге в Чемдальск, расположенный километрах в восьмидесяти от Ванавары вверх по Подкаменной Тунгуске (оттуда собирались сплавляться лодками).
    Путешествие было насыщено духом романтики: помимо гнуса и прочих таежных «прелестей», нарвались на лесной пожар, от которого, впрочем, благополучно ушли. Придя в Чемдальск, обнаружили, что надобность в лодках отпадает, так как погода прояснилась и можно ожидать самолета. Самолет прилетел на следующее утро, и, хотя летчики не хотели брать всю компанию, «компания» так слезно упрашивала их, приводила такие веские аргументы и так судорожно хваталась за шасси и пропеллер, что экипаж безоговорочно капитулировал. В Ванаваре Виктор встретился с Деминым и Матушевским и, не теряя времени, они пошли по тропе догонять ушедшую экспедицию.
    Свет, говорят, не без добрых людей, и мы уже не раз убеждались в этом. Нашелся добровольный проводник, который вывел их на тропу, указал дорогу и проводил, не взяв при этом с них ни копейки. Мало того, увидев, что они отправляются в лес без оружия, он отдал им свое ружье. Когда миновали первые минуты встречи, мы рассказали ребятам, как идут дела. Раздумывать долго было некогда.


Охотничья избушка Кулика близ р. Чамбы. 

    Через час мы снова шли уже знакомой нам дорогой. Юра Кандыба и Руфа Журавлева остались ждать нас на Чамбе.

23 июля
    Журавлев с Красновым ушли искать путь к Избам, все остальные завтра во второй раз вернутся на Чамбу чтобы забрать весь оставшийся груз. Где-то сейчас лакурцы? За них неспокойно. В тайге ведь всякое может быть.

25 июля
     Еще одна ходка на Чамбу и обратно. Груз переброшен в промежуточный лагерь полностью. Все порядочно устали и измотались, а впереди еще полпути.

26 июля
Оба Виктора вернулись живые, целые и невредимые. Дав им отдышаться, мы набросились на них с вопросами. «Были в Избах»,—коротко ответил Краснов, жадно затягиваясь толстенной самокруткой. «Тропа идет как надо,—добавил Журавлев, — но карта врет». «Здесь,— и он ткнул пальцем в то место на карте, где показан пера ход тропы через Макикту,—перехода нет, он находится севернее километров на шесть, а перед этим тропа довольно круто обходит хребет с запада и северо-запада».
    Мы рассказываем свои новости. Во время всех ходом мы все время работали с радиометром, вели промеры чем рез каждые 500 метров пути. В первых двух ходках этим делом занимался Юра Кандыба, в последней ходке paдиологические обязанности приняли на себя Демин и Матушевский. Результаты пока что однообразные, цифры на всем нашем пути не превышали 23 делений РП-1. Ни о каком повышении радиоактивности говорить пока не приходится.
    Судя по всему, мы уже вступили в зону частичного вывала леса. Во всяком случае, начиная от того места, где тропа впервые выходит на берег Макикты, на вершинах и склонах сопок видны вывороченные с корнем и поломанные деревья, вершины которых обращены на юг,  корни — на север. Журавлев говорит, что классическая картина вывала развертывается немного севернее, за Макиктой, и что картина разрушений даже сейчас, пятьдесят лет спустя после катастрофы, производит сильное впечатление.

Фотография 1959 г.
Типичная картина Куликовского вывала в настоящее время

    Теперь, кажется, все встало на свои места. Нужно только форсировать темпы: ведь уже 26 июля, к первому августа все работы по транспортировке должны быть за­кончены, а у нас еще полдела впереди. 

 НА ПРИСТАНИ

28 июля
    Первый этап нашей работы закончен: мы на Пристани. Нельзя сказать, чтобы последние два дня нашего пути оставили о себе приятное воспоминание, но сейчас это все позади. Мы лежим на нарах в избе, снаружи горит костер, варится ужин. За столом Виктор Краснов с Жу­равлевым разбираются в топографических картах.
    Когда мы приедем домой, наверное, найдутся люди, которые будут спрашивать, видели ли мы медведя, тону­ли ли в болоте и были ли у нас приключения. А по-моему, самое большое приключение — это тяжелые рюкзаки. Оценить их по достоинству можно, лишь прошагав с ними километров 80—90. Вторую половину пути до Куликовской пристани мы прошли быстро (за полтора суток ),но далась она нам труднее, чем первая. Видно, сказываются пройденные перед этим километры.


Переход через болото

     В зону сплошного повала леса мы вступили вскоре после перехода Макикты. Полсотни лет прошло с момента взрыва, но и сейчас еще оторопь берет, когда видишь эти бесчисленные ряды поваленных, вырванных с корнем поломанных могучих лиственниц. И точно кто-то огромный нарочно разложил их в строгом порядке, вершины стволов везде лежат на юг, а корни — на север.
    Цифры радиоактивности прежние.
    К полудню стало жарко, появился гнус. Всех подгоняла мысль о том, что желанная цель близка. Виктор Журавлев, идущий шагов на десять впереди меня, неожиданно остановился, подтянул лямку рюкзака и торжественно объявил, что до Пристани остаются сущие пустяки. «Вот пройдем лесок — совсем небольшой, затем торфяник, а за ним уже рукой подать и до Кражуркана».
    Сообщение Журавлева вызвало всеобщий энтузиазм. Решили идти до Кражуркана не останавливаясь, форсированным маршем, безо всяких привалов, и отдыхать не раньше, чем вдали покажется лес, окаймляющий пойму Хушмы. И мы пошли. Мы шли десять, двенадцать, пятнадцать минут, мы прошли и лесок, ложок и болотце, и еще одно болотце, за которым начался непредвиденный Журавлевым лес, мы шли тридцать, тридцать пять, сорок минут без отдыха, а долгожданного Кражуркана все не было. Виктор, наверное, в душе уже не раз покаялся в том, что вознамерился быть экспедиционным пророком. Испытывая наравне со всеми большое физическое напряжение, он терзался еще и морально: его сестра—Руфина— шла на пять шагов позади него и немелодичным голосом читала ему нотацию.


Взрывом повалены могучие лиственницы

    Первые пятьдесят минут мы шли, имея определенный зaпac мускульной энергии, с пятьдесят первой минуты ос­новным движущим рычагом являлось упрямство. Виктор Краснов, пыхтя и отдуваясь, вдруг без всякой видимой надобности стал утверждать, что он ни чуточки не устал что, ежели надо, он еще не столько пройдет. Демин совершенно взмок от пота. Леня Шикалов неожиданно вспомнил, что ему нужно переложить рюкзак и уселся на кочке вблизи тропы. Только Юра Кандыба продолжал отмеривать метры, беззаботно посвистывая, потряхивая огромным рюкзаком и посверкивая из-под широкой фетровой шляпы добродушным серым глазом. На шестьдесят пятой минуте беспрерывной ходьбы стало ясно, что Кражуркан провалился сквозь землю. Время остановилось. Как в первый день после нашего выхода с Чамбы остались только рюкзак на плечах, взмокшая, облепленная гнусом спина впереди идущего и стволы поваленных деревьев под ногами.
    К Кражуркану вышли на семьдесят восьмой минут непрерывного марша. Кроме Юры Кандыбы, все так устали, что даже не в состоянии были ругать виновника происшествия.
   Хотя до Хушмы оставалось километра три, это расстояние мы ползли более двух часов. Перешли реку, углубились в густое мелколесье...
    Ноет спина, болят ноги, кажется, что идти больше нет никакой возможности. И как раз в эту минуту раздает голос Журавлева: "Внимание! Впереди — Пристань!". Через три минуты мы сбрасываем свои рюкзаки у порога избы Кулика.
     Груз переброшен. Мы у цели. Остается только ждать лакурскую группу, которая вот-вот должна подойти, там снова начнутся разлука и скитания маршрутным группами. Строим планы на ближайшие дни. Приходим к заключению, что терять время нечего и что назавтра трое из нас — Краснов, Демин и я — пойдем в центр катастрофы, в район Южного болота и Метеоритной заимки и проведем первую радиологическую разведку в этом районе. Пока что наши радиометры молчат, говоря точнее, они показывают обычные фоновые цифры, которые мы видели и в Ванаваре, и на Чамбе, и на всем пути до Пристани.
   Редкий случай, когда мы собрались все вместе. Со стороны, наверное, наша компания имеет диковинны вид: все загорели, исхудали, изрядно оборвались, многих украшают бороды. Особенно пышная борода у Краснова. Каждое утро, достав крошечный осколок зеркала, Виктор любуется на себя и удовлетворенно сообщает, что его борода увеличилась на несколько миллиметров. До Черномора, правда, ему еще далеко, но детей пугать можно. Виктор Журавлев бороду сбрил под натиском Руфины. Странная эволюция произошла с Димой Деминым и Володей Матушевским. Надо сказать, что оба являются убежденными поклонниками системы йогов. С этой системой я не знаком, и немалым было мое изумление, когда я как-то рано утром на Чамбе, вылезши из палатки, увидел Демина с Матушевским стоящими на одной ноге с выражением величайшего блаженства на лицах. Вначале мне пришла в голову дикая мысль, что оба приятеля слегка повредились от обилия путевых впечатлений. Однако из краткого опроса удалось установить, что они в твердом уме и здравой памяти, а их странные позы объясняются тем, что они проделывают гимнастику по системе йогов. 


Река Хушма

Насколько я мог уразуметь, помимо стояния на одной ноге, эта система включала в себя также периодиче­ское продувание ноздрей. Дима утверждал, что таким путем ему удалось вылечить гастрит, чему я не смею не ве­рить. Система йогов распространялась также и на принятие пищи. Особое внимание Дима уделял двум поло­жениям: во-первых, пища должна мелко пережевывать­ся, во-вторых, настоящий йог после еды должен ощущать «приятное чувство голода». Надо сказать, что с момента начала работы «приятное чувство голода» редко покидало нас, и в этом смысле мы все в какой-то степени стали йогами. Но, боюсь, что Дима с Володей испытывали это удовольствие чаще, чем другие, так мелкое пережевывание пищи приводило к тому, что котел оказывался пуст раньше, чем того желали йоги (ели мы все из одного котла).
    Йоги держались дня три. На четвертый день они перестали мелко пережевывать пищу, на шестой — было отменено стояние на одной ноге, а на восьмой день — йог Дима забыл умыться, хотя и продолжал периодически продувать ноздри.
    Думаю, что и я со стороны выгляжу не лучше, чем все остальные, хотя бороду и не отрастил.
   Сейчас вечер. Кругом необычайная тишина, только чуть слышно шепчутся вершины сосен да вдали журчит на камнях беспокойная Хушма. Мы сидим у большого костра, разложенного вблизи стоянки. Кругом разбросаны рюкзаки, сушится одежда, уткнув носы в передние лапы, чутко спят густошерстые лайки. В такие вечера хорошо думается и еще лучше — поется. Чаще друггих заводит песню Дима. У него приятный грудной баритон и поет он, задумчиво глядя на меркнущие огоньки костра большими, чуть мрачноватыми, глазами.

Где теперь ты по свету скитаешься 
С молотком, с рюкзаком за спиной
И в какую сторону заброшена
Беспокойною нашей судьбой? 

    Никто не знает, кем и когда сложена эта песня. Но уж, конечно, родилась она не в уютной квартире и не за семейным столом. Ее, верно, сложил человек, который вот так же, устав после трудной работы, сидел у догоравшего костра и, глядя на подернутые седым пеплом рубины огня, вспоминал что-то свое, далекое, близкое.
   Тихо потрескивали сухие ветки, одинокие искры взлетали ввысь, и далеко в дебрях слышался человеческий голос, поющий о любви, о разлуке, о верности.

ПЕРВЫЕ ЛАСТОЧКИ

31 июля
    Сквозь марлевый полог, заменяющий нам дверь, вползает холодная сырость раннего утра. «Космонавты» спят. Осторожно, стараясь не будить их, одеваемся и выходим на улицу. Небо ясное, над Хушмой стелется парок. Солнце еще низко, и его косые лучи с трудом пробивают сквозь лесную чащу, перевитую лохматыми космами утреннего тумана. Свежо, но мы знаем, как обманчива эта недолговечная прохлада: взойдет солнце, развеется туман, и через каких-нибудь два часа мы будем маяться в наших лыжных костюмах уже не от холода, а от жары.
     От Пристани до Метеоритной заимки — семь километров. Тропа хорошая, натоптанная, почти прямая, видно, немало хаживал по ней хозяин здешних мест, Леонид Алексеевич Кулик, следы деятельности которого видны на каждом шагу. Перевалив через невысокий холм, спускаемся в глубокую котловину. Невысокие угрюмые скалы, сложенные из серых траппов, почти вплотную подходят руслу Чургима. С этих скал должен быть неплохой обзор. Оставляем у подножья рюкзаки, берем с собой радиометр и карабкаемся на вершину.
    На юг, восток и запад с нее открывается такой вид, иго захватывает дух. Пока Виктор фотографирует, а Димa лазает по склону с радиометром, я, присевши на ка­мень возле пирамидки триангуляционного пункта, делаю зарисовки. Куда ни глянь — везде холмы да лес, и есть в этом однообразии своя дикая, простая, суровая красота. На самом горизонте, на юге, виднеется двугорбая Шахорма. Отсюда до нее километров двадцать. Километрах в пятнадцати от нас на юго-западе под лучами солнца блестит водная гладь.
    Развернув карту, долго гадаем, что это такое. Виктор утверждает, что это Хушма, но мне кажется, что это—обширная топь, которая выделена на карте синей краской. Тем временем к нам подходит Дима. Он говорит, что склон сопки, обращенный к Южному болоту, дает более высокие цифры радиоактивности, чем противоположный, южный склон. Правда, разница невелика — на 3—4 деления радиометра. В остальном пока что все по-прежнему.
    Спустившись с горы, выходим к изумительно красиво­му водопаду. В здешней, скупой на краски тайге с ее од­нообразным мелколесьем, с унылыми торфяниками и за­болоченными руслами неглубоких речушек этот уголок природы кажется заброшенным сюда игрою случая отку-ца-нибудь с Алтая или отрогов Северного Кавказа. Тес­но сходятся высокие красноватые скалы, образуя узкий каньон. Крупные каменные глыбы, готовые сорваться в любую минуту, нависают над ущельем. С почти отвесной десятиметровой стены, разбиваясь в мелкие брызги на ес­тественных ступенях, узкой пенистой струей низвергается в глубокую каменную чашу Чургим. Неизвестно как попавшая в эти места, живет в нем форель. Берега покрыты огромными зарослями черной смородины и крыжовника. Движемся напрямик, прямо по руслу ручья неожиданно я замечаю в скале над водопадом небольшой грот, в котором стоит запечатанная бутылка.


Телеграфный лес в центре катастрофы

 Не записка ли в ней? Добираюсь до грота, распечатываю cocyд и в самом деле нахожу в нем сложенный вчетверо листок бумаги. На нем—подписи, среди других мелькают знакомые имена Флоренского, Вронского, Зоткина. Ставим бутылку на место и идем дальше.
    Сразу от водопада начинается прямая, как стрела просека. Тропа идет по ней, углубляясь вскоре в знаменитый телеграфный лес. Сейчас он, правда, поредел, многие стволы, подгнив, упали на землю, но большая часть стоит на корню. Унылое впечатление производят эти голые мертвые стволы, поднявшие к небу свои обожженые тела. А жизнь берет свое: это немое древесное кладбище густо поросло юными деревцами, и тридцати-сорокалетние березки и осины радостно шелестят листьями, согретые лаской жаркого июльского ветра. Кое-где стволы перегораживают дорогу. Перебираемся через них, не вольно ускоряя шаг: всем хочется поскорее выйти к знаменитому Южному болоту.


Обычная гарь резко отличается от телеграфного леса


Молодая поросль в районе телеграфного леса

Центр катастрофы. Видны округлые кратерообразные образования, принятые Куликом за метеоритные крате­ры.
Вид с горы Фаррингтон

    Вот, наконец, лес кончается, и под ногами попадают первые кочки. Собственно, это еще не самое болото лишь юго-западный его «отросток», но за купами невысоких деревьев, загораживающих обзор на восток, угадывается уже гладь знаменитой топи. Метров через пятьсот тропа снова выходит на твердый грунт. Останавливаемся и, покаместь Дима возится с радиометром, осматриваем остатки огромной — метров 15 в длину — полусгнившей лестницы, лежащей здесь, верно, еще со времени Кулика.
    Пока мы с Виктором гадаем, для чего такое сооружение могло понадобиться, Дима что-то колдует возле прибора, а затем, забрав его, отходит от нас в сторону метров на двадцать. «Ну, что там у тебя? Скоро ли ты кончишь?» — нетерпеливо спрашиваем мы. «Обождите, мешайте», — после недолгой паузы объявляет Дима. В ожидании проходит минут десять. Наконец, Дима подходит к нам и говорит, что прибор дает цифры выше обычного. До сих пор у нас не было случая, чтобы показания радиометра превышали 23 деления на первом диапазоне. Здесь же стрелка прибора лезет за тридцать.
    Эта находка нас всколыхнула; в ускоренном темпе двигаемся дальше, делая замеры через каждые пятьсот шагов. Картина пестрая: попадаются участки, на которых радиометр показывает такой же фон, какой мы видели на Чамбе или Ванаваре, но есть места, где цифры замеров заметно превышают полученные до сих пор.
   Еще двадцать минут марша. Сквозь поросль молодой лиственницы виднеется обширное безлесье. Сворачиваем вправо, и вот оно, Южное болото! Взобравшись на высокий торфяной вал, окаймляющий топь, несколько минут молча осматриваемся по сторонам. Вот оно, это место! Сколько раз мы искали его на картах, сколько раз каждый из нас во сне и наяву пытался представить себе нехоженую глушь, где нашел свой конец гость из Вселенной. Сколько раз мы сомневались в том, хватит ли сил и возможности добраться сюда!
   И вот — дошли. «Дошли! — говорит Виктор Краснов, откидывая накомарник и доставая из футляра походную кинокамеру. — Теперь, считай, полдела сделано».
     Поставив меня таким образом, чтобы тень от моей фигуры заслоняла солнце, Виктор начинает киносъемку. Перед объективом киноаппарата медленно проплывает огромная, несколько километров в поперечнике, заросшая высокой болотной травой топь, на гладкой, как блин, по­верхности которой там и сям торчат чахлые кустики кар­ликовой березы. На востоке она доходит почти до под­ножья синеватых конусов холмов, на севере — окайм­ляется морщинистыми валами торфяников, на юге—уходит куда-то вдаль и теряется за густым частоколом мел­колесья. Съемка кончена. Освободившись, я спускаюсь с вала и пытаюсь определить, действительно ли эта топь такая топкая, как об этом говорят. Осторожно, почти ощупью, прохожу десять, пятнадцать шагов... Под нога­ми начинает хлюпать вода, грунт зыбко колеблется... Нет, ну его к богу, такое удовольствие. Выбираюсь назад на берег и вижу, что Виктор с Димой уже надевают рюкзаки.
   Снова на тропе. Все чаще и чаще попадаются следы работ экспедиций Кулика. То на нашем пути окажется раскопанная воронка, то обширная, наполовину утонувшая в болоте гать, то встретится пень со следами ударов опора. Где-то вблизи должны быть Избы. Перейдя по гати топкое болото, выходим на высокие красноватые бугры сухого торфяника. Виктор опускается на землю, вытаскивает карту, водит по ней пальцем и приходит к неожиданному выводу, что Избы мы уже прошли. «Не иначе как на озеро Чеко порем», — заключает Виктор свой оптимистический прогноз. Решаем: идем вперед еще полкилометра. Если Изб не будет, поворачиваем назад, к Южному болоту, и начинаем поиск сначала. Спускаемся с холма, переходим гать, вступаем в густой смешан­ный лес. Но что это темнеет там, в стороне, среди стволов сорокалетних крепышей?
    «Дошли!» — вторично раздается дружный возглас, и винтовочный выстрел, разрывая дремотную тишину июль­ского полудня, вспугивает полусонную птицу, нахохлив­шуюся па крыше избы Кулика. Открываем дверь, входим в крайнюю избу. Пусто. Сквозь небольшое застекленное оконце скупо пробиваются лучи дневного света. Посредине — массивный, грубо сколоченный стол, несколько табуреток, в глубине комнаты дощатые пары, у окна — небольшое сооружение, напоминающее письменный столик. Над окном — плакат конца двадцатых годов «Добыча торфа ручным способом»: благообразные и чинные крестьяне, в посконных рубахах с цветным пояском, в фетровых шляпах и в лаптях, лопатами режут торф. Заходим в соседнюю избу. десь, видимо, была лаборатория: полки, заставленные пузырьками с реактивами, на стене календарь; если верить ему, сегодня 31 августа 1930 года.
     1930 год... Я тогда учился ходить. Димы Демина не было еще на свете и вряд ли даже Плеханов помышлял о метеоритах. А люди уже работали здесь.
     О Кулике написано много, но для того, чтобы понять, кем он был, нужно побывать здесь. Надо увидеть просеки, прорубленные в тайге, проложенные через болота гати, астропункты, установленные на вершинах гор, избы и лабазы, построенные в дебрях, посмотреть своими глазами буровые установки, водоотливные помпы, груды шанцевого инструмента — все то, что везли и тащили сюда за восемь с лишним сот верст с Тайшета и Кежмы. И все это, аккуратно смазанное, законсервированное, уложенные в просторном крытом помещении, терпеливо ждет своего хозяина.
    Но давно погасли угли в железной печурке, и на дворе не 1930-й год, а пятьдесят девятый год, и слишком далеко уехал Леонид Алексеевич Кулик, чтобы когда-нибудь снова вернуться назад. На столе находим записку. Два месяца назад здесь были  геологи. По старому путевому обычаю, они бесхитростно пишут о себе, о своем трудном пути, о том, что им предстоит еще быть в ходке вплоть до 15 октября, и желают тем, кто прочтет это письмо, попутного ветра и короткого маршрута.


Лабаз Кулика на Метеоритной заимке

     Прочитав, оставляем записку на столе, там же кладем свою и трогаемся в обратный путь. Теперь идем медленно: Дима держит радиометр все время включеным и взволнованным голосом время от времени сообщает его| показания. Цифры идут повышенные.
     Первоначально мы думали в тот же день вернуться на Пристань, но не успели пересечь Южное болото, как небо обложило тучами, загремел гром, и дождь полил как из ведра. Пришлось ставить палатку и, наспех поужинав колбасным фаршем, расположиться на ночлег.

3 августа
    Утром обратный путь на Пристань. Первый, кто нас встретил в нашем лагере на Хушме, был пес Буська—верный страж лакурской группы. Вслед за ним мы увидели Галину Колобкову, а затем и всех остальных «лакурян» — загоревших, похудевших, измотанных, но целых и относительно невредимых.

© Томский научный центр СО РАН
Государственный архив Томской области
Институт систем информатики СО РАН
грант РГНФ №05-03-12324в
Главная | Архивные документы | Исследования | КСЭ | Лирика | Ссылки | Новости | Карта сайта | Паспорт